В мае 1899-го двадцатидвухлетняя Айседора Дункан, будущая звезда, прибыла из Америки в Англию на судне для перевозки скота. Зачем? Покорять сцену! С нею были мать, брат, сестра и, главное, вера в свой талант. Денег, правда, не было. Однако семейство не унывало. Довольно быстро они договорились о выступлениях в богатых салонах — мать играла на рояле, Айседора танцевала. Но жили все равно очень бедно. И тем не менее, когда молодую танцовщицу заметили, пригласили в мюзик-холл на хорошие гонорары, она… отказалась, не раздумывая пи минуты: “Не ради этого я ехала в Лондон! Зачем мне какой-то мюзик-холл?! Мне интересно то искусство, которое создаю я сама, для меня важны мои собственные танцы!..”

Айседора всегда свято верила в свой путь, предназначение, свою исключительность. Почему? Откуда такая уверенность? Должно быть, в предков пошла: ее дедушка и бабушка — из отчаянных пионеров Америки, первопроходцев, прорубавших дорогу сквозь леса и горы, кочевавших в фургоне по Великим Равнинам. Да еще и мамино воспитание сказалось… Мать Айседоры, Мери Дора Грей, американка ирландского происхождения, была, вне всякого сомнения, женщиной незаурядной. Четверых детей она поднимала одна — муж, Джозеф Чарльз Дункан, разорившись, бросил семью, когда младшей, Айседоре, исполнилось всего несколько месяцев. Что такое крайняя нужда, семья знала не понаслышке. Однако с утра до вечера в доме звучала музыка: мать была талантливой пианисткой — полдня давала уроки, а потом, усадив дочерей и сыновей, без устали играла для них Бетховена, Шумана, Шуберта, Моцарта, читала им Шекспира, Шелли, Берпса… Она не слишком заботилась о традиционном образовании отпрысков, предоставляя им полную свободу выбора. Причем всегда и во всем. Скудные заработки матери не позволяли есть досыта. Но скучно им не было, одиноким или непонятым никто себя в этой семье не чувствовал.

Танец — школа жизни
Школу Айседора бросила рано, в 13 лет, зато уже шестилетней попробовала себя в роли учительницы — превосходно танцуя, организовала для сверстников что-то вроде танцевальной студии. А в 10 лет — вместе со старшей сестрой — стала вести занятия за деньги.

Собственно, ее саму никто никогда танцевать не учил. Все, что явила миру великолепная Айседора, было заложено в ней от Бога. Сначала она импровизировала — и обучала других, следуя полету фантазии, с ходу воплощая любое красивое движение, приходившее ей в голову. К примеру, читала стихотворение — и показывала детям, как передать его значение жестами, движениями. Со временем ее искусство менялось. Айседора пропадала в библиотеках, много читала — в основном греков. Древнегреческие литература и архитектура находили в ее душе особенный отклик – подсказывали нужную пластику, нужные образы. В конце концов Айседора стала танцевать только в греческой тунике или в полупрозрачной одежде без трико и обуви. Непременно без обуви! Никаких канонов традиционного, “официального” балета она категорически не признавала, считала танец свободным проявлением артистической сути человека. В общем, бровью не поведя, крушила “священные” балетные устои. “Дункан танцует все то, что другие люди говорят, поют, пишут, играют, рисуют”, — отзывался о ней наш соотечественник поэт Максимилиан Волошин. Современники, видевшие Дункан на сцене, утверждали, что ее танцы не были похожи ни на какие другие. Они завораживали, поражали. Айседора могла станцевать что угодно — сонату, симфонию, фугу, увядание цветка, рождение зари, бой с воображаемой дверью…

Искусство Дункан было принято не всеми и далеко не сразу. В 1896 году девятнадцатилетняя девушка, одержимая идеей покорить мир, решила уехать из родного Сан-Франциско в Чикаго. Мать отправилась вместе с ней, не пожалев на дорогу фамильных драгоценностей. Но вырученных денег едва хватило, чтобы снять комнату. Пока Айседора в течение недели искала работу, мать и дочь питались одними помидорами без хлеба и соли. “Моя бедная мама настолько ослабла, что не могла даже садиться”, — вспоминала Айседора. А птица счастья все не давалась в руки! Добиться успеха ни в Чикаго, ни позже в Нью-Йорке Дункан не удалось. Ее революционные танцевальные идеи не находили отклика у публики, тем более у специалистов. Именно тогда было принято решение отправиться в Лондон. На том самом суденышке для скота…

И вот в Европе Айседоре наконец улыбнулось счастье. У нее появились поклонники, покровители. Ее студию стали посещать известные художники, поэты. композиторы, сумевшие оценить молодое дарование. За признанием в частных салонах последовали предложения выступить на сцене, заключить контракты, устроить турне по Европе.

Одни из первых гастролей Дункан состоялись в Будапеште в 1903 году. Правда, там она попала в водоворот не столько творческих, сколько личных переживаний. Айседора влюбилась. Разумеется, безумно — она не могла иначе. Но в отличие от большинства своих современниц Дункан вовсе не собиралась замуж. Быть революционеркой — так уж во всем! Мнение общества по этому поводу ее не интересовало — в любви, как в танце, она шла своим собственным путем.

Кстати, ее первым мужчиной мог стать великий Роден. Увидев его в 1900 году в Париже на выставке, Айседора сама отправилась к нему в студию. Она переоделась в тунику и танцевала, а затем… “Я всем существом желала уступить ему и сделала бы это, если бы не испугалась из-за своего нелепого воспитания, — вспоминала Дункан. — Какая жалость! Как часто потом я сожалела об этом недоразумении, вызванном моим ребяческим поведением и лишившим меня превосходной возможности отдать свою девственность самому великому богу Пану, могучему Родену. Тогда, безусловно, мое искусство и жизнь стали бы богаче!..”

Любовь — двигатель искусства
Обогатить Айседору суждено было другому — Оскару Бережи, венгерскому актеру, которого она встретила в Будапеште в 1903-м. Чувство к Ромео, как она называла своего возлюбленного, до такой степени поглотило девушку, что на время она даже забыла о своем искусстве. Впрочем, именно искусство стало спасением, когда они с Ромео расстались. Затем — в Германии — Айседора увлеклась писателем, историком искусств Генрихом Тоде, в России — в 1905-м, во время своих первых гастролей, — Константином Станиславским. Ни тот ни другой не стали ее любовниками, хотя она желала этого. Станиславский, обескураженный пылкостью танцовщицы, как-то спросил:
— Но что мы станем делать с ребенком?
— С каким ребенком? — удивилась Дункан.
— Разумеется, с нашим. Что мы станем делать с ним? Видите ли, я не могу допустить, чтобы кто-нибудь из моих детей воспитывался вне моего влияния. А это оказалось бы затруднительно при моем настоящем семейном положении…

Отцом первого ребенка Айседоры стал Гордон Крэг, талантливый английский художник, режиссер, теоретик театра, экстраординарный гений эпохи , как называла его Дункан. К моменту их встречи она и сама уже стала достаточно популярной, а в Берлине, где они познакомились в 1905 году, ее звали Божественной. Это была встреча родственных душ. Оба самозабвенно служили искусству — и оба кинулись в любовь, как в омут. Две недели они провели в студии Крэга, запершись от всего мира. Мать Айседоры бегала в это время по полицейским участкам, разыскивая дочь. Концерты пришлось отменить, объявив зрителям, что у мисс Дункан воспаление миндалин. Однако после нескольких недель страсти наступило отрезвление. Айседора поняла, что ни за что не променяет танец на затачивание карандашей для мужа-художника. Впрочем, ребенка родить решилась. Разумеется, вне брака, который считала “абсурдным и порабощающим”… В 1906-м у нее родилась дочь Дейдре.

А спустя четыре года Айседора стала матерью во второй раз. Сын Патрик родился от миллионера Париса Зингера, потомка известной династии Зингеров — изобретателей швейной машинки. В течение нескольких лет Парис помогал становлению школы танцев Айседоры. А вот законным супругом так и не стал — отчасти из-за взглядов своей избранницы на брак, отчасти из-за собственного взрывного и ревнивого характера.

Семь лет, отведенных Дункан судьбой на роль матери, вероятно, были самыми счастливыми в ее жизни. Ни на какие особенные жертвы ради детей ей идти не пришлось, в этом просто не было нужды. Она любила Дейдре и Патрика настолько, насколько только может любить мать. Их смерть в апреле 1913-го —нелепая, страшная {автомобиль, в котором они ехали вместе с няней, сорвался с набережной и упал в Сену) — словно разделила жизнь “божественной босоножки” на две части.

После потери детей она уже не жила — старалась жить. Потом она родила еще одного ребенка — от случайной связи, — вообразив, что душа кого-то из погибших детей вселится в него. Но ребенок, не прожив и дня, умер… Она отправлялась из одного путешествия в другое, пребывала в одиночестве или, наоборот, много общалась. Снова и снова работала над своим танцем… Боль утихала — но потом возвращалась с новой силой.

Революция — лекарство от горя
Наталья Крандиевская-Толстая, жена “красного графа”, писателя Алексея Толстого, вспоминала, какое впечатление произвел ее сын Никита, случайно попавшийся на глаза Дункан в период ее жизни в Москве. Никита чем-то очень напомнил Айседоре Патрика, и на мгновение женщина словно лишилась рассудка: “Долго, пристально, как бы с ужасом смотрела она на моего пятилетнего сына, и постепенно глаза ее ширились все больше, наливались слезами.
— Сидора! — тормошил ее Есенин. — Сидора, что ты?!
— Oh! — простонала она наконец, не отрывая глаз от Никиты. — Oh, oh! — И опустилась на колени перед ним, прямо на тротуар.
Перепуганный Никита волчонком глядел на нее. Я же поняла все. Я старалась поднять ее, большую, отяжелевшую от скорби. Есенин помогал мне. Любопытные столпились вокруг. Айседора встала и, отстранив меня и Есенина, накрыв голову шарфом, пошла по улицам, не оборачиваясь, не видя перед собой никого, — фигура из трагедий Софокла. Есенин бежал за ней в своем глупом цилиндре, растерянный. — Сидора, — кричал он, — подожди! Сидора!..”

Возможно, и Есенин напоминал танцовщице погибшего сына. Льняные кудри, голубые глаза, нежный овал лица — наверное, именно таким представлялся Айседоре взрослый сын. К моменту их встречи с Есениным в октябре 1921 года в Москве русскому поэту было 26 лет, Дункан — 44.

Поездка в Советскую Россию стала для Айседоры еще одной попыткой убежать от себя, несчастливицы. К тому же она искренне поверила, что в Стране Советов создано идеальное государство, где ей, революционерке по духу, найдется место. “Прощайте, неравенство, несправедливость и жестокость старого мира!” — писала она. В новой России Дункан обещали помочь с организацией собственной школы танцев, к чему не удалось склонить правительство ни одной из европейских стран. Айседора загорелась мечтой воспитывать посредством танца людей нового мира. Вряд ли она до конца понимала, что ее ждет. В Россию приехала практически без документов и денег, решив, что слово “товарищ” откроет ей любую дверь. Правда, уже на вокзале извозчик отказался везти Айседору бесплатно по указанному адресу. Но первые столкновения с действительностью ее не разочаровали. Более того, Дункан всячески старалась подчеркнуть свои революционные убеждения, выбирая даже одежду и обувь красного цвета, требуя, чтобы к ней обращались исключительно как к “товарищу Дункан”. Однажды в особняке Наркоминдела, до революции принадлежавшем сахарозаводчику, Айседора увидела сохранившуюся с прежних времен дорогую обстановку. Это привело ее в негодование, и во время приема она поднялась с бокалом в руке: — Товарищи, вы совершили революцию. Вы строите новый, прекрасный мир, ломаете все старое, ненужное и обветшалое. Вы сумели выкинуть сахарных королей из их дворцов. Но почему же вы сохранили дурной вкус их жилищ? Выбросьте за окно эти пузатые тонконогие стульчики!..”

Сама Айседора была абсолютно равнодушна и к обстановке, и к отсутствию денег, и к скудости еды. Из официальных лиц она общалась большей частью с Луначарским. Приходила к нему на приемы, добиваясь быстрейшего открытия школы. Луначарский обещал небольшой интернат на 40 детей. Дункан раздражалась: — Я хочу только “черни хлеб, черни каша”, но тысячу детей и большой зал!..

Порой она попадала в казусные ситуации. Однажды, приехав к Луначарскому просить денег на школу, увидела замнаркома Яковлеву и, узнав, что та ведает всеми финансовыми вопросами Наркомпроса, порывисто встала, чтобы уйти. Своим спутникам пояснила: “Нам нечего тут делать. Эта женщина носит корсет! Разве она согласится финансировать школу Айседоры Дункан, которая уничтожила корсет во всем мире?..”

В Советской России — как всегда и везде — Айседора оставалась сама собой. Оформляя зал для своей школы, она отказалась от люстры — солнечный свет, бьюттщй в огромные окна, больше соответствовал ее идее танцевального искусства. “Революция так революция! Солнца, солнца!” — кричала Дункан.

И только в любви — впервые за всю ее жизнь — именно в России ей не удалось остаться революционеркой. Влюбившись в русского золотоголового поэта Есенина, она превратилась в обычную женщину, готовую жить ради любимого, страдать, прощать, терпеть. И впервые она нарушила свой обет, выйдя за Сергея замуж.

Современники по-разному оценивали Айседору тех лет и ее связь с Есениным. Той же Крандиевской-Толстой порой казалось, что пресыщенная и утомленная славой Айседора воспринимает и Россию, и революцию, и любовь Есенина “как огненную приправу к последнему блюду на жизненном пиру”. А поэт Сергей Городецкий, напротив, говорил: “…это была глубокая взаимная любовь”.

Конечно, они не могли не полюбить друг друга, ведь они были так похожи! Он восхищался ее искусством, она — его. Плохо владея русским, Айседора понимала поэзию Есенина интуитивно. Он же не пропускал ни одного спектакля Дункан, наблюдал за ее выступлениями не только из зрительного зала, но и со сцены. Оба, по сути, одинокие, усталые, израненные, они тянулись друг к другу. В памяти Сергея Городецкого осталась картина, когда Айседора навещала больного Есенина в его квартире в Богословском переулке: “…она приехала в платке, встревоженная, со сверточком еды и апельсином, обмотала Есенина красным своим платком. Я его так и зарисовал, он называл этот рисунок — “в Дунькином платке”. В ту домашнюю будничную встречу их любовь как-то особенно стала мне ясна”.

Эта любовь преобразила обоих. Если в первые дни пребывания в России Дункан многих разочаровала (особенно тех, кто видел ее прежде) — она казалась некрасивой, полной, даже монументальной, с нелепым красным цветом волос, — то после встречи с Есениным очень похорошела, помолодела и постройнела. Ее творчество тоже испытывало новый всплеск — публика, часто состоявшая из простого люда, вызывала в ней необыкновенное воодушевление. Для нее она могла танцевать и под революционные песни, и под народные.

Во время одного из выступлений перед петроградскими рабочими и моряками в зале внезапно погас свет. Пришлось вынести на сцену фонарь, а на спину танцовщице, уже порядком замерзшей в ожидании электричества, накинуть красный плащ. Дункан взяла в руки фонарь, подняла его над головой призывным жестом и… зал разразился громом аплодисментов — настолько по-революционному, ярко и символично выглядела фигура Айседоры. Дункан обратилась к публике, попросив спеть любимые песни. И в течение часа, пока зал пел, стояла с высоко поднятым над головой огнем, не меняя позы. Наконец дали свет — и одновременно взметнулся красный плащ Дункан, а занавес медленно пошел вниз. Очевидцы утверждали, что ни один режиссер не смог бы так блестяще поставить этот мини-спектакль…

Дорога в бессмертие
Заграничная же поездка Айседоры и Сергея стала вообще своего рода бенефисом Дункан-революционерки. Везде, где бы они ни появлялись, Айседора выступала с пламенными речами в поддержку Советской России, предлагала петь “Интернационал”, давала интервью, которые непременно заканчивались словами: “Коммунизм — единственный выход для мира!” В Нью-Йорке ее 12 раз отвозили после спектаклей в полицию и наконец предложили покинуть страну. Прощаясь, Дункан заявила журналистам: “Я и мой муж являемся революционерами, какими были все художники, заслуживающие этого звания. Каждый художник должен быть революционером, чтобы оставить свой след в мире!”

Безусловно, сама она оставила след — и в искусстве, и в России, и в жизни Есенина. Расставание Сергея и Айседоры было мучительным, хотя вместе они провели всего несколько лет — познакомились в 21-м, поженились в 22-м, разошлись в 23-м. Даже когда Айседора вполне серьезно призналась, что с “этим ребенком” у нее “нет более ничего общего”, она продолжала его любить. Ждала. Надеялась на чудо. А он — приходил, уходил, объяснялся в любви, просил прощения и снова исчезал, и снова появлялся…

В 1924 году Дункан уехала из России. Думала — временно. Обещала вернуться. Но как-то все не складывалось. Известие о гибели Есенина застало ее в Париже. “Я оплакиваю его смерть с болью и отчаянием”, — отвечала Айседора местным газетчикам. А спустя три года тысячи людей оплакивали смерть уже самой Дункан.

Вечером 14 сентября 1927-го 50-летняя танцовщица вышла на улицу и, улыбаясь, сказала провожавшим спутникам: “Прощайте, друзья! Я иду к славе!” Через несколько минут ее жизнь оборвалась: красная шаль, накинутая на плечи, скользнула за борт автомобиля, зацепилась за колесо и сдавила Айседоре горло. Смерть наступила мгновенно. Чтобы освободить голову, пришлось разрезать шаль. Как вспоминают современники, толпа поклонников буквально набросилась на искромсанный платок, растерзав его окончательно. Такие клочки, по поверью о “веревке повешенного”, могли принести обладателю счастье.

Случилась эта трагедия в Ницце, но хоронить Дункан там запретили, якобы из-за того, что среди бумаг погибшей оказалась справка, подтверждавшая желание артистки принять советское гражданство… Ее похоронили в Париже. На гробе лежал венок из красных роз с надписью на ленте: “От сердца России, которое скорбит об Айседоре”.